M05. Раскошеливаемся: происхождение денег
Новые теории о происхождении и природе денег (2002)
Перевод статьи Nick Szabo (Ника Сабо) “Shelling Out: The Origins of Money” от 17 декабря 2002 г. Копия сохранилась на сайте Satoshi Nakamoto Institute, оригинал доступен в копии Web Archive. Альтернативный перевод на русский язык выложен на сайте проекта 21ideas.org.
Оглавление
Аннотация
Деньги
Предметы коллекционирования
Эволюция, кооперация и предметы коллекционирования
Выгоды от передачи богатства
Страхование от голода
Родственный альтруизм с того света
Семейная торговля
Трофеи войны
Споры и способы их решения
Атрибуты предметов коллекционирования
Заключение
Список литературы
Благодарности
Аннотация
Предшественники денег, наряду с языком, позволили ранним современным людям решать проблемы кооперации, недоступные другим животным, — включая проблемы реципрокного (взаимного) альтруизма, родственного альтруизма и смягчения агрессии. Эти предшественники обладали очень специфическими характеристиками, общими с нефиатными валютами (non-fiat, в более старых переводах — недекретные или нефидуциарные деньги) — они не были просто символическими или декоративными объектами.
Деньги
С самого начала английские колонии 17 века в Америке имели проблему — нехватка монет[D94][T01]. Британская задумка заключалась в том, чтобы выращивать огромное количество табака, заготавливать древесину для кораблей своего военного и торгового флота и так далее, отправляя взамен припасы, которые они считали необходимыми для поддержания работы американских колонистов. По сути, ранние колонисты должны были и работать на компанию, (речь про колониальные британские компании, такие как Виргинская компания (Virgin Company) или компания Массачусетского залива (Massachusetts Bay Company) — прим. ред.) и закупаться в её магазине. Инвесторам и Короне такой порядок был гораздо предпочтительнее, чем платить фермерам монетой по их запросу, позволять самим фермерам покупать припасы — и, упаси боже, ещё и оставлять себе часть прибыли.
Решение для колонистов оказалось рядом, но потребовалось несколько лет, чтобы им осознать это. У коренных жителей были деньги, но они сильно отличались от привычных европейцам. Американские индейцы использовали деньги на протяжении тысячелетий, и эти деньги оказались весьма полезными для вновь прибывших европейцев — несмотря на предрассудки некоторых из них, считавших «настоящими» лишь металл с чеканным профилем своих правителей. Хуже того, аборигены Новой Англии не использовали ни серебро, ни золото. Вместо этого они применяли наиболее подходящие деньги, которые можно было найти в их среде — прочные части скелетов своей добычи. А именно, они использовали вампум — нити с нанизанными раковинами моллюсков Venus mercenaria (венерка мерценария) и его родственников.
Ракушки добывались лишь у океана, но вампум распространялся в торговле далеко вглубь континента. Деньги из морских ракушек различных типов использовались в племенах по всей американскому континенту. Ирокезы сумели собрать крупнейшее среди племён сокровище вампума, не приближаясь к местам обитания этих моллюсков[D94]. Лишь горстка племён, таких как наррагансетты, специализировалась на изготовлении вампума, в то время как сотни других племён, многие из которых были охотниками-собирателями, использовали его. Подвески (pendants) из вампума были разной длины, причем количество бусин соответствовало этой длине. Подвески можно было разрезать или соединить, чтобы получить отрезок, равный по длине требуемой цене.
Преодолев предрассудки о том, что считать настоящими деньгами, колонисты с азартом принялись торговать вампумом и за вампум. «Ракушки» вошли в американский обиход как ещё одно обозначение денег. Голландский губернатор Нового Амстердама (ныне Нью-Йорк) взял крупный заём в англо-американском банке — вампумом. Через некоторое время британским властям пришлось последовать примеру. Так, в период с 1637 по 1661 год вампум стал законным платёжным средством в Новой Англии. Теперь у колонистов было ликвидное средство обмена, и торговля в колониях расцвела[D94].
Закат эры вампума начался, когда британцы стали завозить в Америку больше монет, а европейцы применили свои технологии массового производства. К 1661 году британские власти сдались и постановили платить королевской монетой — которые, будучи настоящим золотом и серебром, чья чеканка контролировалась и клеймилась Короной, обладали ещё лучшими монетарными свойствами (см. раздел «Атрибуты предметов коллекционирования» — прим. ред.), чем ракушки (shells). В том же году вампум перестал быть законным платёжным средством в Новой Англии (хотя в 1710 году ненадолго обрёл этот статус в Северной Каролине). Он продолжал использоваться как средство обмена, в некоторых случаях вплоть до XX века — однако его стоимость упала в сто раз из-за западных методов добычи и производства. Вампум постепенно повторил путь золотых и серебряных украшений на Западе после изобретения монет — от искусно сделанных денег до декора. Язык «ракушечных денег» (shell money) в Америке стал причудливым пережитком: «сотня моллюсков» (a hundred clams1) превратилась в «сотню долларов». Выражение «раскошелиться» (shelling out) стало означать платёж монетами или купюрами, а позже — чеками или кредитными картами[D94]. Мы и не подозревали, что прикоснулись к самому истоку нашего вида.
Коллекционирование
Помимо ракушек, деньги коренных народов Америки принимали множество форм. Меха, зубы и разнообразные другие предметы, свойства которых мы обсудим ниже, также широко использовались в качестве средства обмена. 12 000 лет назад (далее по тексту л.н. — прим. ред.) на территории нынешнего штата Вашингтон народ культуры Кловис изготавливал удивительно длинные кремнёвые пластины (chert blades). Единственная проблема — они были чрезвычайно хрупкими. Они были бесполезны для резки. Кремни создавались «из чистого удовольствия» — или для какой-то иной цели, не связанной с резкойG01]. Как мы увидим, эта кажущаяся легкомысленность, весьма вероятно, на самом деле была очень важна для их выживания.
Однако коренные народы Америки не были первыми, кто создавал искусные, но бесполезные лезвия, как не изобрели они и ракушечные деньги. Равно как и европейцы, хотя они в прошлом также широко использовали ракушки и зубы в качестве денег — не говоря уже о скоте, золоте, серебре, оружии и многом другом. Азиаты использовали всё это, а также ложные топоры2, выпускавшиеся властями в придачу, но и они переняли эту практику. Ибо археологи обнаружили подвески из ракушек, относящиеся к раннему палеолиту, которые вполне могли бы служить аналогом денег коренных американцев.
В конце 1990-х годов археолог Стэнли Эмброуз (Stanley Ambrose) обнаружил в скальном навесе Великой рифтовой долины в Кении тайник с бусами из скорлупы страусиных яиц, заготовками и фрагментами ракушек. Их датировка аргон-аргоновым методом (40Ar/39Ar argon-argon dating) показала возраст не менее 40 000 лет[A98]. Просверленные зубы животных, также относящиеся к этому периоду, были найдены в Испании[W95]. Перфорированные ракушки были извлечены и из ранних палеолитических стоянок в Ливане[G95]. Недавно в пещере Бломбос (Южная Африка) обнаружили стандартные ракушки, обработанные как нанизываемые бусы, чья датировка уходит ещё глубже, к 75 000 л.н.[B04].
Наш современный подвид человека мигрировал в Европу, и ожерелья из ракушек и зубов появляются там, начиная с 40 000 л.н. В Австралии подвески из ракушек и зубов фиксируются с 30 000 л.н.[M93]. Во всех случаях работа была выполнена высококвалифицированно, что указывает на практику, вероятно, существовавшую значительно раньше. Происхождение собирательства и декорирования, весьма вероятно, связано с Африкой, прародиной анатомически современного подвида. Собирательство и изготовление ожерелий должно было приносить важное эволюционное преимущество, несмотря на затратность — производство этих ракушек требовало значительного мастерства и времени в эпоху, когда люди постоянно балансировали на грани голодной смерти[C94].
Практически все культуры, даже те, которые не были вовлечены в существенную торговлю, или те, которые использовали более современные типы денег, делали и наслаждались ювелирными украшениями, и ценили определенные объекты больше за их артистичность и возможность использовать как наследство, нежели за утилитарные качества. Мы, люди, коллекционировали ожерелья из ракушек и другие типы ювелирных изделий — для чистого удовольствия. Для эволюционных психологов объяснение, что что-то делается для «чистого удовольствия» вообще не объяснение — но зато это постановка проблемы. Почему так много людей находят коллекционирование и ношение ювелирных изделий таким приятным занятием? Для эволюционных психологов вопрос ставится так — что стало причиной возникновения этого удовольствия?
Эволюция, кооперация и предметы коллекционирования
Эволюционная психология начинается с ключевого математического открытия Джона Мейнарда Смита[D89]. Используя модели популяций коэволюционирующих генов из хорошо разработанной области популяционной генетики, Смит постулировал существование генов, способных кодировать стратегии (как эффективные, так и неэффективные), применяемые для решения простых стратегических задач («игр» из теории игр). Смит доказал, что эти гены, конкурируя за то, чтобы быть переданными будущим поколениям, будут эволюционировать в стратегии, представляющие собой равновесие Нэша3 для стратегических задач, возникающих в условиях конкуренции. К числу этих игр относятся «дилемма заключённого»4 (каноническая проблема кооперации) и «ястреб/голубь»5 (каноническая проблема агрессии и ее смягчения).
Ключевым в теории Смита является то, что эти стратегические игры, хотя и разыгрываются между фенотипами на непосредственном уровне, на самом деле представляют собой игры между генами на глубинном уровне — уровне конкуренции за распространение в будущих поколениях. Гены — не обязательно особи — влияют на поведение так, как если бы они были ограниченно рациональными (кодируя стратегии, максимально оптимальные в рамках биологических возможностей фенотипов, учитывая имеющиеся биологические ресурсы и предшествующую эволюционную историю) и «эгоистичными» (используя метафору Ричарда Докинза). Генетические влияния на поведение представляют собой адаптации к социальным проблемам, возникающим из-за конкуренции генов, опосредованной их фенотипами. Смит назвал эти эволюционировавшие равновесия Нэша эволюционно-стабильными стратегиями (ЭСС)6.
«Эпициклы»7, надстроенные над более ранней теорией индивидуального отбора — такие как половой отбор и родственный отбор, — растворяются в этой более общей модели, которая, подобно коперниканскому перевороту, помещает гены, а не особей, в центр теории. Отсюда и метафоричная, часто неверно понимаемая фраза Докинза — «эгоистичный ген» — описывающая теорию Смита.
Немногие другие виды способны сотрудничать на уровне палеолитических людей. В некоторых случаях: защита потомства, колонии муравьев, термитов, пчёл и так далее — животные кооперируются, потому что они родня, потому что они могут помочь копиям своего «эгоистического гена», находящегося в их родне. В некоторых очень ограниченных случаях происходит кооперация между неродственными существами, которую эволюционные психологи называют взаимный альтруизм. Как Докинз это описывает[D89], пока обмен любезностями не происходит одновременно (а иногда даже тогда), одна или другая сторона может схитрить. И обычно они так и делают. Это типичный результат игры, которой теоретики дали название «дилемма заключённого» — если обе стороны выбирают честную кооперацию, то оба остаются в выигрыше, но если один из них схитрит, то он выигрывает за счёт доверчивого партнёра8. В популяции доверчивых простаков и обманщиков, обманщики всегда выигрывают. Однако иногда животные начинают сотрудничать в результате повторяющихся взаимодействий и благодаря стратегии, называемой «зуб за зуб»: начать с сотрудничества и продолжать сотрудничать до тех пор, пока другая сторона не обманет — тогда самому прекратить сотрудничество. Угроза возмездия мотивирует продолжение сотрудничества.
Ситуации, в которых подобное сотрудничество действительно возникает в животном мире, крайне специфичны. Основное ограничение заключается в том, что такое сотрудничество возможно лишь в отношениях, где по крайней мере один из участников более или менее вынужден находиться в непосредственной близости от другого. Наиболее распространённый случай — когда паразиты и хозяева, чьи тела они занимают, эволюционируют в симбионтов. Если интересы паразита и хозяина совпадают таким образом, что совместная деятельность повышает приспособленность обоих по сравнению с самостоятельным существованием (то есть паразит также приносит хозяину определённую пользу), тогда, если они способны успешно применять стратегию «зуб за зуб», они эволюционируют в симбиоз — состояние, при котором их интересы, и в особенности механизм передачи генов от одного поколения к другому, совпадают. Они становятся единым организмом. Однако здесь происходит нечто гораздо большее, чем просто сотрудничество — присутствует и эксплуатация. Эти процессы идут одновременно. Данная ситуация аналогична институту, созданному людьми, — дань (tribute), — который мы проанализируем ниже.
Существуют и особые случаи, которые не связаны с паразитами и хозяевами, делящими одно тело и эволюционирующими в симбионтов. Скорее, они включают неродственных животных и строго ограниченную территорию. Яркий пример, который описывает Докинз — рыбы-чистильщики. Эти рыбы заплывают в пасть рыб-«клиентов» и выплывают обратно, поедая там бактерии, что приносит пользу рыбе-хозяину. Рыба-хозяин могла бы сжульничать — она могла бы дождаться, пока чистильщик закончит работу, и затем съесть его. Но она этого не делает. Поскольку обе стороны подвижны, они потенциально свободны покинуть эти отношения. Однако рыбы-чистильщики развили очень сильное чувство индивидуальной территориальности, а также имеют на теле полосы и исполняют танцы, оба из которых сложно подделать — подобно трудно копируемому логотипу бренда. Поэтому рыбы-«клиенты» знают куда пойти, чтобы их почистили — и они знают, что если сжульничают, им придётся начинать всё заново с новой, недоверчивой рыбой-чистильщиком. Входные издержки (инвестиции в установление отношений — прим. ред.), а следовательно, и выходные издержки (потери при разрыве отношений — прим.ред.) высоки, что делает обман невыгодным. Кроме того, рыбы-чистильщики крошечные, поэтому выгода от их поедания невелика по сравнению с пользой даже от небольшого количества, или даже одной, процедуры чистки.
Один из самых подходящих примеров — это летучая мышь-вампир. Как и предполагает их имя, они высасывают кровь из жертв-млекопитающих. Самое интересное здесь — это то, что хорошей ночью они приносят излишек, а плохой — ничего. Их темные делишки крайне непредсказуемы. И как итог, более удачливые (или способные) летучие мыши делятся кровью с менее удачливыми (или способными). Они отрыгивают эту кровь, и благодарный получатель ест её.
Подавляющее большинство этих получателей — это родственники. Из 110 засвидетельствованных биологом с крепкими нервами Геральдом Уилкинсоном (Dr. Gerald S. Wilkinson) срыгиваний, 77 были случаями, связанными с кормлением детей их матерями, и большинство других случаев были связаны с помощью родственным генам. Но также было несколько случаев, не связанных с родственным альтруизмом. Чтобы продемонстрировать, что это были случаи взаимного альтруизма, Уилкинсон совместил популяции двух групп. Летучие мыши, кроме некоторых исключений, продолжали кормить особей со своей оригинальной группы[D89]. Такая кооперация требует построения долгосрочных отношений, где партнеры взаимодействуют друг с другом, признают друг друга и следят за поведением друг друга. Пещеры, в которых живут летучие мыши, помогают мышам строить такие отношения, в которых такая связь может возникнуть.
Мы увидим, что некоторые люди также выбирали весьма рискованную и непостоянную добычу и делились полученными излишками с неродственными особями. Более того, они достигли в этом гораздо большего, чем летучие мыши-вампиры. То, как им это удалось, и составляет главный предмет нашего эссе. Докинз предполагает: «деньги — это формальный знак отсроченного взаимного альтруизма»9, но затем не развивает эту захватывающую идею дальше. Мы же углубимся в неё.
Среди маленьких групп людей, общественная репутация может заменить ответные действия со стороны конкретного индивида, чтобы мотивировать людей кооперироваться, несмотря на отсроченность выгоды. Тем не менее, репутационное доверие может пострадать от двух основных типов проблем: ошибки, связанные с определением того, кто что сделал, и проблемы, связанные с оценкой сопутствующего дохода или потерь, причинённых результатами какого-либо действия.
Необходимость запоминать лица и оказанные услуги представляет собой серьёзное когнитивное препятствие, однако большинство людей преодолевает его относительно легко. Распознавать лица — легко, но помнить сам факт оказания услуги, когда это воспоминание необходимо вызвать, может быть сложнее. Запомнить конкретные детали услуги, которые придали ей определённую ценность для получившего её, ещё труднее. Избежать споров и недопонимания может быть маловероятно или непомерно сложно.
Проблема оценки или измерения стоимости10 очень широка. Для людей это имеет значение в любой системе обмена — взаимный обмен услугами, бартер, деньги, кредиты, работа или покупка на рынке. Это важно в контексте налогов, дани и судебных санкций. Это даже важно для взаимного альтруизма у животных. Рассмотрим обезьян, обменивающихся услугами — скажем, кусочки фруктов за почёсывание спины. Взаимный социальный груминг может убрать клещей или блох, которых обезьяна не видела или до которых не могла достать. Но сколько нужно чесать и сколько нужно отдать кусочков еды, чтобы обе стороны посчитали это честным обменом — иными словами, не отказом от сотрудничества? Стоит ли двадцать минут почёсываний одного или двух кусков фруктов? И какого размера должен быть кусок?
Даже простой кейс обмена крови является более сложным, чем кажется. Как летучие мыши оценивают количество крови, которое они получили? Высчитывают ли они ценность услуги весом, массой, вкусом, способностью утолить голод или другими переменными? Точно так же сложности с измерением возникают даже при простом обезьяньем обмене по типу «ты почешешь мне спину, а я почешу тебе»11.
Для подавляющего большинства потенциальных обменов проблема оценки является неразрешимой для животных. Даже в большей степени, чем более простая задача запоминания лиц и сопоставления их с услугами, способность обеих сторон достаточно точно согласовать саму оценку ценности услуги — вероятно, является главным барьером для взаимного альтруизма у животных.
Даже наборы каменных орудий раннего палеолита, сохранившиеся до наших дней, в некотором смысле были чересчур сложны для мозга нашего размера. Отслеживание услуг, связанных с ними — кто изготовил инструмент какого качества для кого, и, следовательно, кто кому и чем обязан, и так далее — было бы слишком трудным вне границ рода/клана. Добавьте к этому, весьма вероятно, множество органических предметов, эфемерных услуг (таких как социальный груминг) и прочего, что не сохранилось. Даже после передачи небольшой доли этих товаров и оказания услуг наши мозги, несмотря на их размер, не смогли бы отследить, кто кому и чем обязан. Сегодня мы зачастую записываем подобные вещи — но у человека палеолита не было письменности. Если же сотрудничество происходило между родами и даже племенами, как, согласно археологическим данным, действительно происходило, проблема становится гораздо серьёзнее, поскольку племена охотников-собирателей обычно были глубоко враждебны и взаимно недоверчивы.
Если ракушки могут быть деньгами, меха могут быть деньгами, золото может быть деньгами и т.д., что если деньги это не просто монеты или бумажки, выпущенные правительством в соответствии с законодательством о законном платёжном средстве, но скорее ими может быть достаточно широкий спектр предметов, тогда что такое вообще деньги? И почему люди, часто живущие на грани голода, тратили так много времени на изготовление и наслаждение этими ожерельями, когда они могли бы больше заниматься охотой и собирательством? Экономист девятнадцатого века Карл Менгер[M1892] (Carl Menger) первым описал, как деньги естественным образом и неизбежно развиваются при достаточном объёме товарного бартера. В современных экономических терминах эта история похожа на историю Менгера.
Бартер требует сходство интересов. Алиса вырастила несколько орехов пекан и хочет немного яблок; Боб вырастил яблок и хочет немного орехов пекан. Им повезло, что их сады находятся близко друг к другу, и Алиса просто доверяет Бобу так, что может подождать время между сборами ореха и яблок. Предполагая, что все условия сошлись, бартер работает вполне хорошо. Но если бы Алиса выращивала бы апельсины и даже если бы Боб хотел бы апельсинов также как и пеканов, им бы не повезло, потому что апельсины и яблоки растут в разных климатах. Если Алиса и Боб не доверяют друг другу и не смогли найти третье лицо для посредничества[L94] или обеспечения исполнения контракта, то никакого обмена не состоится.
Могут возникнуть дополнительные сложности. Алиса и Боб могут не четко выразить свои обещания продать пеканы или яблоки в будущем, потому что помимо прочих возможностей, Алиса может оставить лучшие пеканы у себя (как и Боб может оставить лучшие яблоки у себя), отдавая друг другу какой-то мусор. Сравнение качеств, также как и количество двух разных типов товаров еще сложнее, когда состояние одного из товаров — это воспоминание. Более того, никто из них не может предсказать такие события, как, например, плохой урожай. Эти осложнения значительно усугубляют проблему Алисы и Боба, решающих, действительно ли разделённый взаимный альтруизм был взаимным. Подобные осложнения тем больше, чем больше временной интервал и неопределённость между первоначальной транзакцией и ответной.
Связанная проблема заключается в том, что, как сказали бы инженеры, бартер «не масштабируется». Бартер хорошо работает при малых объёмах, но с их ростом становится всё более затратным, пока не перестаёт окупать усилия. Если существует n товаров и услуг для обмена, бартерный рынок требует n² другого товара. Пять продуктов потребовали бы двадцати пяти единиц другого товара, что терпимо, но 500 продуктов потребовали бы уже 250 000, что далеко за пределами возможностей одного человека по их отслеживанию. При использовании денег существует всего n цен — 500 продуктов, 500 денежных единиц. Деньги для этой цели могут работать либо как средство обмена, либо просто как стандарт ценности — при условии, что само количество денежных цен не становится слишком большим для запоминания или не меняется слишком часто. (Последняя проблема, наряду с подразумеваемым «контрактом» страхования и отсутствием конкурентного рынка, объясняет, почему цены часто устанавливались давно сложившимся обычаем, а не непосредственными переговорами).
Иными словами, бартер требует совпадения предложения или навыков, предпочтений, времени и низких транзакционных издержек. Его стоимость растёт гораздо быстрее, чем увеличивается количество торгуемых товаров. Безусловно, бартер работает гораздо лучше, чем полное отсутствие торговли, а также он широко практиковался. Однако он весьма ограничен по сравнению с торговлей с использованием денег.
Примитивные деньги существовали задолго до крупных торговых сетей. У денег было ещё более раннее и важное применение. Они значительно улучшали функционирование даже небольших бартерных сетей, резко снижая потребность в кредитовании. Одновременное совпадение предпочтений встречалось гораздо реже, чем совпадения, растянутые во времени. Благодаря деньгам Алиса могла собирать ягоды для Боба в сезон созревания черники в этом месяце, а Боб — охотиться для Алисы во время миграции мамонтовых стад полгода спустя — и ни одному из них не нужно было запоминать, кто кому должен, или доверять памяти или честности другого. Значительно большие вложения матери в воспитание ребёнка могли быть обеспечены подарками в виде неподделываемых ценностей. Деньги превращают проблему разделения труда из дилеммы заключённого в простой обмен.
Прото-деньги, использовавшиеся многими племенами охотников-собирателей, сильно отличаются от современных денег, они, вероятно, имели функцию, ограниченную малыми торговыми сетями и другими локальными институтами, обсуждаемыми ниже. Поэтому я буду называть такие деньги коллекционными предметами (collectibles), а не деньгами в собственном смысле слова. Термины, используемые в антропологической литературе для таких объектов — это обычно либо «деньги» (определяемые шире, чем государственные банкноты и монеты, но уже, чем мы будем использовать «коллекционный предмет» в этом эссе), либо расплывчатый «ценный предмет», который иногда относится к вещам, не являющимися коллекционными предметами в смысле данного эссе. Причины выбора термина «коллекционный предмет» вместо других возможных названий для прото-денег станут далее очевидны. Коллекционные предметы обладали очень специфическими атрибутами (см. раздел «Атрибуты предметов коллекционирования» — прим. ред.). Они не были просто символическими. Хотя конкретные объекты и их свойства, ценимые как коллекционные, могли различаться между культурами, они отнюдь не были произвольными. Первичной и конечной эволюционной функцией коллекционных предметов было служить средством накопления и передачи богатства. Некоторые виды коллекционных предметов, такие как вампум, могли вполне функционально выступать в качестве денег в современном понимании — там, где экономические и социальные условия благоприятствовали торговле. При обсуждении домонетных средств передачи богатства я буду иногда использовать термины «прото-деньги» и «примитивные деньги» как взаимозаменяемые с «коллекционный предмет».
Выгоды от передачи богатства
Люди, кланы и племена торговали добровольно, потому что были уверены в том, что они получают какую-то выгоду. Их убеждения могут поменяться после сделки, например, когда они получат опыт, связанный с этими товарами и услугами. Их убеждения в момент сделки, несмотря на небольшую степень неточности относительно цены, обычно верны касаемо выгоды. Особенно в ранней межплеменной торговле, ограниченной очень ценными предметами, был сильный стимул для каждой из сторон соблюдать этот принцип. Таким образом, торговля приносила пользу обоим сторонам. Торговля создавала стоимость, также как физическое действие по созданию чего-либо.
Потому что индивиды, кланы и племена все отличаются в своих предпочтениях, в возможности удовлетворения этих потребностей, в мнениях касаемо своих способностей, предпочтений и к плодам их трудов, всегда есть какие-то выгоды от торговли. Другой вопрос, достаточно ли низкие затраты на проведение сделок (транзакционные издержки), чтобы окупить саму торговлю. В нашей цивилизации куда больше возможностей для совершения сделок, чем было в течении всей истории человечества. Тем не менее, как мы можем увидеть, некоторые типы торговли покрывали транзакционные издержки в некоторых культурах, вероятно, ещё со времён зарождения homo sapiens sapiens.
Добровольные, спотовые (с мгновенной оплатой —прим.ред.) сделки не являются единственным типом сделок, получающих выгоду от низких транзакционных издержек. Это ключ к пониманию истоков и эволюции денег. Семейные реликвии могут быть использованы в качестве залога для устранения кредитного риска от отложенных обменов. Способность победившего племени взимать дань с побеждённых была большой выгодой для победителя. Возможность сбора дани выигрывала от тех же методов снижения транзакционных издержек, что и торговля. То же относилось к истцу при оценке ущерба за нарушение обычая или закона и к родственным группам, договаривающимся о заключении брака. Родня также выигрывала от своевременной и мирной передачи богатства по наследству. Главные события человеческой жизни, которые современные культуры отделяют от мира торговли, выигрывали от методов снижения транзакционных издержек не меньше, а иногда и больше, чем торговля. Ни один из этих методов не был эффективнее, важнее или возник раньше, чем примитивные деньги — коллекционные предметы.
Когда Homo sapiens sapiens вытеснил Homo sapiens neanderthalensis, последовал демографический взрыв. Данные об этом поглощении в Европе около 40 000–35 000 л.н. указывают, что H. sapiens sapiens увеличил потенциал среды своего обитания в десять раз по сравнению с H. sapiens neanderthalensis — то есть плотность населения возросла десятикратно[C94]. Более того, новоприбывшие обладали свободным временем для создания первого в мире искусства — таких как изумительные наскальные росписи, разнообразные фигурки тонкой работы — и, конечно, прекрасных подвесок и ожерелий из ракушек, зубов и скорлупы яиц.
Эти объекты не были бесполезными декорациями. Новые эффективные способы передачи благ, ставшие возможными благодаря коллекционным предметам, также как и благодаря другому прорыву эпохи, языку, создали культурные институты, которые скорее всего сыграли ведущую роль в увеличении пропускной способности.
Новоприбывшие H. sapiens sapiens имели такой же размер мозга, более слабые кости и более слабые мышцы в соотношении с Неандертальцами. Их орудия охоты были более сложными, но 35 тысяч лет до нашей эры они были буквально одинаковыми орудиями, они были даже не в два раза эффективнее, не говоря уже о том, чтобы быть в десятки раз эффективнее. Самым большим отличием вероятно было то, что способы передачи благ были более эффективными или вообще были, благодаря коллекционным предметам. H. sapiens sapiens получали удовольствие от коллекционирования ракушек, от создания украшений из них, от демонстрации оных и торговли ими же. H. sapiens neanderthalensis таким не занимались. Та же динамика могла иметь место десятки тысяч лет назад в Серенгети, когда H. sapiens sapiens впервые появился в этом динамичном водовороте человеческой эволюции, в Африке.
Нам следует описать, как коллекционные предметы снизили транзакционные издержки в каждом способе передачи благ — в добровольном подарке или наследовании, в обоюдной торговле или браке, и в недобровольной передачи благ, согласно постановлению суда, а также в возвращении долга.
Все типы передачи благ имели место во многих культурах доисторических людей возможно с самого начала Homo sapiens sapiens. Выгода, получаемая одной или двумя сторонами, с этого важного жизненного события передачи благ была настолько большой, что имело место быть, несмотря на высокие транзакционные издержки. Сравнивая с современными деньгами, примитивные деньги имели очень маленькую скорость обращения (velocity) — они могли быть переданы всего несколько раз в обычной человеческой жизни. Тем не менее, прочные коллекционные предметы, которые сегодня назвали бы фамильной ценностью, могли передаваться между большим количеством поколений и прибавлять дополнительную ценность при каждой передаче — часто даже делая такую передачу вообще доступной. Поэтому племена часто тратили большое количество времени на кажущееся бесполезным изготовление ювелирных изделий, либо на поиск материалов для ювелирных изделий и других коллекционных предметов.
Для любого института, в котором передача благ играет важную роль, мы зададим следующие вопросы:
Какое совпадение во времени между событием, предложением передаваемого блага и спросом на передаваемое благо было необходимым? Насколько маловероятным или сколь серьезным барьером для передачи благ являлась данная непредсказуемость совпадения?
Образовывали ли бы трансферы богатства замкнутый цикл обращения коллекционных предметов исключительно в рамках этого института, или же для завершения циклов обращения были необходимы другие институты передачи благ ? Критически важно для понимания возникновения денег учитывать реальную структуру графика денежного обращения. Всеобщее обращение среди широкого круга сделок не существовало и не могло существовать на протяжении большей части человеческой предыстории. Без завершённых и повторяющихся циклов коллекционные предметы не могли бы циркулировать и обесценились бы. Коллекционный предмет, чтобы стоило его создавать, должен был создавать дополнительную ценность в достаточном количестве сделок, чтобы компенсировать затраты на его создание.
Сначала мы должны рассмотреть наиболее знакомый и экономически важный для нас сегодня вид передачи — торговлю.
Страхование от голода
Брюс Винтерхолдер (Bruce Winterhalder)[W98] анализирует модели, объясняющие, как и почему пища иногда передается между животными: терпимое присвоение, производство/паразитирование/оппортунизм, чувствительное к риску пропитание, побочный мутуализм, отсроченная взаимность, торговля/обмен не в натуре и другие модели отбора (включая родственный альтруизм). Здесь мы сосредоточимся на чувствительном к риску выживании, отсроченной взаимности и торговле (обмену не в натуре). Мы утверждаем, что замещение торговли пищей коллекционными предметами для отсроченной взаимности может увеличить долю совместного использования пищи. Это происходит за счёт снижения рисков, связанных с нестабильными поставками пищи, и одновременного избегания в основном непреодолимых проблем отсроченной взаимности между группами. Родственный альтруизм и присвоение пищи (терпимое или нет) мы рассмотрим в более широких контекстах ниже.
Еда стоит больше для голодных, чем для сытых. Если голодающий человек сможет спасти свою жизнь с помощью продажи его драгоценностей, то у него уйдут годы, чтобы возместить потерянную ценность. Он скорее всего поставит свою жизнь выше, чем сентиментальную ценность фамильных драгоценностей. Как и подкожный жир, коллекционные предметы могут страховать от нехваток еды. Голодание из-за локального отсутствия еды может быть поборено двумя видами торговли — торговлей самой едой или торговлей правами на собирательство и охоту.
Тем не менее, транзакционные издержки были обычно слишком высокими — племена были больше заинтересованы в том, чтобы драться, нежели доверять друг другу. Голодающее племя, которое не могло найти себе еду, продолжало голодать. Однако, если можно было бы снизить транзакционные издержки с помощью уменьшения потребности в доверии между группами, еда, приготовление которой занимало один день для одной группы, могла бы стоить месяцев труда для голодающей группы.
В данном эссе утверждается, что локальная, но чрезвычайно ценная торговля стала возможной во многих культурах с появлением коллекционных предметов уже ко времени верхнего палеолита. Коллекционные предметы стали заменой необходимым, но отсутствовавшим доверительным долгосрочным отношениям. Если бы между племенами или индивидами из разных племён существовала высокая степень устойчивого взаимодействия и доверия, позволяющая им предоставлять друг другу необеспеченный кредит, это стимулировало бы торговлю по бартеру с временной задержкой. Однако столь высокая степень доверия в тех условиях крайне маловероятна — по причинам, изложенным выше относительно взаимного альтруизма, что подтверждается эмпирическими данными, свидетельствующими о высокой степени антагонизма в отношениях между большинством племен охотников-собирателей. Группы охотников-собирателей обычно большую часть года существовали небольшими группами разрозненно друг от друга и собирались в “агрегации” (aggregates), нечто вроде средневековых европейских ярмарок, всего на несколько недель в году. Несмотря на отсутствие доверия между группами, важная торговля основными продуктами питания, подобная той, что показана на прилагаемом рисунке12, почти наверняка произошла в Европе и, вероятно, в других местах, например, с охотниками на крупную дичь в Америке и Африке.
Сценарий, иллюстрируемый прилагаемым рисунком, является гипотетическим, но было бы очень удивительно, если бы этого не произошло. Многие жители Европы даже в палеолите носили ожерелья из раковин, многие обитали в глубине континента и вместо этого изготавливали ожерелья из зубов своей добычи. Кремни, топоры, меха и другие коллекционные предметы также весьма вероятно использовались в качестве средств обмена.
Олень, бизон и другие жертвы людской охоты мигрировали в разное время года. Разные племена специализировались на разной дичи, вплоть до того, что больше 90%, а иногда и все 99% остатков от многих стоянок времен Палеолита в Европе принадлежат одному виду[C94]. Это показывает как минимум то, что специализация была сезонной, а также возможно постоянной и сосредоточенной на одном виде. Члены племён достигали такой степени специализации, что становились экспертами по поведению, миграционным привычкам и другим паттернам, касающихся их добычи, а также экспертами по специализированным орудиям и техникам для охоты на этот вид животных. Некоторые племена, наблюдаемые в недавнем времени, имеют свою специализацию. Некоторые североамериканские индейские племена специализируются соответственно в охоте на бизонов, антилоп и ловле лосося. В северных частях России и Финляндии, многие племена, включая саамов (лопарей), даже сегодня специализируются на скотоводстве одного определённого вида оленей.
Подобная специализация, вероятно, была значительно выше в те времена, когда по Северной Америке, Европе и Африке в эпоху палеолита большими стадами мигрировала более крупная добыча (лошадь, тур, гигантский олень, бизон, гигантский ленивец, мастодонт, мамонт, зебра, слон, бегемот, жираф, овцебык и т.д.). Крупных диких животных, не боящихся человека, сегодня больше не существует. В период палеолита они либо были истреблены до исчезновения, либо адаптировались, научившись бояться людей и наших метательных снарядов. Однако на протяжении большей части периода существования H. sapiens sapiens эти стада были многочисленны и представляли собой легкую добычу для специализированных охотников. Согласно нашей теории хищничества на основе торговли, специализация, весьма вероятно, была значительно выше в период палеолита, когда крупная дичь большими стадами населяла Северную Америку, Европу и Африку. Торговое разделение труда в охоте между племенами согласуется с археологическими данными по палеолиту Европы (хотя и не подтверждается ими надежно).
Эти миграционные группы, следующие за стадами, открыто взаимодействовали друг с другом, создавая многочисленные возможности для торговли. Американские индейцы сохраняли еду путём сушки, путём создания пеммикана и т.д., что позволяло хранить еду месяцами, хоть и не целый год. Такая еда обычно торговалась вместе с шкурами, оружиями и коллекционными предметами. Часто эти сделки проходили во время торговых экспедиций[T01].
Большие стада животных мигрировали через территорию только два раза в год с окном зачастую в один или два месяца. Без другого источника протеина эти специализированные племена вымерли бы. Высокая степень специализации, продемонстрированная в археологических записях, могла иметь место только в том случае, если там существовала торговля.
Следовательно, даже если отложенный (разнесённый во времени) обмен мясом был единственным типом торговли, этого достаточно, чтобы сделать использование коллекционных предметов полезным. Ожерелья, кремний и другие предметы, использовавшиеся в качестве денег, циркулируют по замкнутому кругу взад и вперёд примерно в равных количествах, пока ценность мяса остаётся примерно той же. Заметим, что недостаточно того, что отдельные выгодные сделки были возможны, чтобы считать теорию коллекционных предметов, изложенную в этой статье, верной. Мы должны идентифицировать замкнутые циклы взаимовыгодных сделок. С замкнутыми циклами коллекционные предметы продолжают циркулировать, амортизируя свои издержки.
Как упоминалось, мы знаем от археологических раскопок, что многие племена специализировались на одном виде больших животных. Эта специальность была как минимум сезонной; если бы была обширная торговля, то она была бы всё время. Став экспертами в привычках и миграционных маршрутах животных, а также в лучших способах их добычи, племя получало огромные производственные преимущества. Эти преимущества, однако, не были бы достижимы, так как специализация на одном виде означала жизнь без еды большую часть года. Разделение труда между племенами окупилось — и торговля сделала это возможным. Запасы продовольствия почти удваиваются за счёт торговли между двумя помогающим друг другу племенами. Однако, там было не два, а часто до дюжины видов животных, которые мигрировали через охотничьи угодья, такие как Серенгети и европейская степь. Количество мяса, доступного для племени, специализирующемуся на одном виде, вероятно, увеличится более чем вдвое с такой торговлей между соседними племенами. Вдобавок, лишнее мясо будет тогда, когда оно нужно больше всего — когда мясо от собственной охоты закончилось, и без еды охотники начнут голодать.
Таким образом, есть как минимум четыре выгоды или источников излишков из такого просто торгового цикла, как два племени, специализирующихся на одном виде и две неодновременные, но взаимно уравновешенные сделки. Эти выгоды отдельные, но необязательно независимые:
Доступный источник мяса в то время года, когда одни могли бы, в противном случае, страдать от голода.
Увеличение общего предложения мяса — они могут торговать излишком, который сами не могли съесть или хранить; чем они не торговали, то может просто пропасть.
Увеличение разнообразия в питании за счёт употребления в пищу разных типов мяса.
Увеличение эффективности добычи мяса определённого зверя благодаря специализации.
Создание или хранение коллекционных предметов для торговли за еду было не единственным способом застраховать себя от плохих времён. Возможно, еще более распространенным явлением, особенно в регионах, где не было доступа к крупной дичи, было сочетание территориальности с торговлей правами на собирательство. Это мы можем наблюдать даже в некоторых оставшихся культурах охотников-собирателей, которые существуют на данный момент.
Племя Кунг-Сан из южной Африки, как и все остальные современные охотники-собиратели, живут на маргинальных (малопригодных для хозяйства — прим. ред.) землях. У них нет возможности быть специалистами, они вынуждены довольствоваться скудными остатками доступных ресурсов. Таким образом, они могут быть довольно непохожими на многие древние культуры охотников-собирателей и непохожими на первоначального Homo sapiens sapiens, который сначала отнял самые плодородные земли и лучшие охотничьи угодья у Homo sapiens neanderthalensis, и лишь гораздо позже вытеснил неандертальцев на маргинальные земли. Тем не менее, несмотря на их тяжелые экологические ограничения, Кунг используют коллекционные предметы в качестве объектов торговли.
Подобно большинству охотников-собирателей, Кунг проводят большую часть года небольшими, разрозненными группами, а несколько недель в году — в «агрегации» с несколькими другими группами. Агрегация подобна ярмарке с дополнительными функциями — здесь совершается торговля, укрепляются союзы, упрочиваются партнёрские связи и заключаются браки. Подготовка к агрегации наполнена изготовлением предметов для обмена — отчасти утилитарных, но в основном коллекционного характера. Система обмена, которую племя Кунг называет hxaro, включает значительную торговлю бисерными украшениями, в том числе подвесками из страусиной скорлупы, весьма похожими на те, что находят в Африке с возрастом в 40 000 лет.
Одна из основных вещей, которую Кунг продают и покупают с помощью коллекционных предметов — это абстрактные права на вход на территорию другой группы и на охоту или собирательство там. Торговля этими правами особенно оживлённая во время локальных дефицитов, которые могут быть устранены входом на территорию соседа[W77][W82]. Группы Кунгов обозначают свои территории посредством стрел; прохождение по территории соседа без купленного права на проход и собирательство равносильно объявлению войны. Как межгрупповая торговля едой, которая обсуждалась выше, использование коллекционных предметов для покупки прав на собирательство и есть «страховка от голодания», цитируя Стэнли Амброуза[A98].
Хотя анатомически современные люди конечно имели осознанное мышление, язык и некую способность к планированию, для проведения сделок требовалось бы немного осознанного мышления или языка, и совсем немного планирования. Не было необходимости в том, чтобы члены племени осознанно просчитывали выгоду от чего-либо, кроме единичной сделки. Для возникновения этого института было бы достаточно, чтобы люди следовали своим инстинктам, стремясь приобретать коллекционные предметы с характеристиками, описанными ниже (см. раздел «Атрибуты предметов коллекционирования» — прим. ред.) (как показывают косвенные наблюдения, позволяющие приблизительно оценить эти характеристики). Это в той или иной степени верно и для других институтов, которые мы будем изучать — они возникли сами по себе в ходе эволюции, а не были сознательно спроектированы. Никто из участников ритуалов данного института не объяснял бы их функцию с точки зрения конечной эволюционной цели; вместо этого они объясняли их через множество мифологий, которые служили скорее непосредственными мотиваторами поведении, нежели теориями о конечной цели или происхождении.
Пищевые продукты, которые могли послужить прямым доказательством торговли, давно разложились. В будущем мы, возможно, обнаружим более прямые свидетельства, чем доступны нам сейчас в процессе написания эссе, путем сравнения останков добычи в одном племени с характером потребления в другом племени — при этом наибольшую трудность, вероятно, будет заключаться в определении границ различных племён или родственных групп. Согласно нашей теории, подобная передача мяса от одного племени другому была распространена во многих регионах мира в период палеолита, где существовала крупномасштабная и специализированная охота на крупную дичь.
На данный момент у нас действительно имеются обширные косвенные свидетельства торговли, полученные благодаря перемещению самих коллекционных предметов. К счастью, существует четкая корреляция между долговечностью, необходимой для коллекционных предметов, и условиями, в которых артефакт сохранился до наших дней, чтобы быть найденным археологами. В раннем палеолите, когда всё передвижение людей происходило пешком, зафиксированы случаи обнаружения перфорированных морских ракушек на расстоянии до 500 километров от ближайшего источника их происхождения[C94]. Подобное же дальнее перемещение наблюдалось и в отношении кремня.
К сожалению, в большинстве эпох и регионов торговля была строго ограничена высокими транзакционными издержками. Главным барьером служила враждебность между племенами. Преобладающими отношениями между племенами были недоверие в лучшие дни и откровенное насилие в худшие. Лишь узы брака или родства могли установить между племенами отношения, основанные на доверии, пусть и эпизодически и в ограниченном масштабе. Слабая способность защищать имущество, даже коллекционные предметы, носившиеся на теле или закопанные в тщательно скрытых тайниках, означала, что коллекционные предметы должны были окупать свои затраты за несколько сделок.
Таким образом, торговля была не единственной формой трансфера благ и, вероятно, не самой важной в течение долгой человеческой предыстории, когда высокие транзакционные издержки препятствовали развитию рынков, фирм и прочих экономических институтов, которые мы сегодня воспринимаем как данность[L94]. В основе наших великих экономических институтов лежат гораздо более древние институты, также включавшие передачу благ — в доисторические времена это были основные виды трансфера благ. Все эти институты отличали Homo sapiens sapiens от предыдущих животных. Мы теперь обращаемся к одному из самых фундаментальных видов трансфера благ, который мы, люди, принимаем как должное, но который отсутствует у других животных — передаче благ следующему поколению.
Родственный альтруизм по ту сторону могилы
Совпадение времени и места предложения и спроса были редки настолько, что большинство типов торговли и основанных на торговле экономических институтов, которые так знакомы нам, не могли тогда существовать. Ещё более маловероятным было совпадение трёх явлений: предложения, спроса и важного события для родовой группы, таких как формирование новой семьи, смерть, преступление, победа или поражение в войне. Как мы можем увидеть, кланы и индивиды получают большую выгоду с своевременной передачи благ во время этих событий. Такая передача благ, в свою очередь, была намного менее расточительной, когда дело касалось передачи более длительной и общей, чем расходники или инструменты, созданные для других целей. Таким образом, спрос на долговечное и универсальное средство сбережения в этих институтах был даже намного насущнее, чем на саму торговлю. Более того, институты брака, наследования, разрешения споров и дани могли существовать до межплеменной торговли, включая более масштабный обмен благами, чем собственно торговля. Таким образом, эти институты служили мотиватором и инкубатором для примитивных денег в большей степени, чем торговля.
В большинстве племён охотников-собирателей это богатство имело форму, которая кажется нам, , невероятно богатым современным людям, совершенно ничтожной — набор деревянной утвари, кремнёвых и костяных орудий и оружия, ракушек на нитях, возможно, хижины, и в холодном климате потрёпанные шкуры. Иногда всё это можно было унести на себе. Тем не менее, для охотника-собирателя эта пёстрая коллекция была таким же богатством, как для нас — недвижимость, акции и облигации. Для охотника-собирателя инструменты, а иногда и тёплая одежда были необходимы для выживания. Многие из этих предметов были высоко ценимыми коллекционными вещами, которые служили страховкой от голода, позволяли завести себе товарищей, а в случае войны и поражения могли заменить резню или голодную смерть. Способность передавать капитал для выживания своим потомкам была ещё одним преимуществом Homo sapiens sapiens над предшествующими ему животными. Более того, умелый член племени или весь клан мог накопить избыток богатства за счёт периодической, но накапливающейся за жизнь торговли излишками потребляемых товаров в обмен на долговечные ценности, особенно коллекционные предметы. Временное преимущество в приспособленности могло превратиться в более долговечное преимущество для потомков.
Другой формой благ, скрытой от археологов, были титулы, дававшие право занимать должности. Такие социальные позиции были более ценными, чем осязаемые виды благ в большом количестве культур охотников-собирателей. Примеры таких позиций включают в себя лидеров клана, военных лидеров племени, охотничьих лидеров, членство в отдельных длительных торговых партнерствах (с конкретным человеком из соседнего клана или племени), акушерки и религиозные целители. Часто коллекционные предметы не только воплощали в себе богатство, но также служили как мнемоники, как репрезентация титула клановой должности со своими ответственностями и привилегиями. Чтобы поддерживать порядок, после смерти наследники таких позиций должны были быстро и чётко определены. Задержки могут привести к жестоким конфликтам. Таким образом, обычным событием был заупокойный праздник, в котором умершего чествовали, в то время как его материальные и нематериальные формы благ распределялись между потомками, как это определялось обычаем, лицами, принимающими решения в клане, или волей умершего.
Как отмечал Марсел Маусс[M50] и другие антропологи, иные виды бесплатных подарков редко встречались у домодерновых культур. Кажущимися бесплатными подарки на самом деле подразумевали обязательства для получающего. До появления договорного права эти неявные обязательства подарка вместе с общественным порицанием и наказаниями, наступающими в случае, если неявные обязательства не были выполнены, были, пожалуй, главными мотиваторами взаимности в отложенных платежах, и до сих пор распространены во многих неформальных услугах, которые мы оказываем друг другу. Наследование и другие формы родового альтруизма были единственными широко распространенными формами того, что мы, современники, назвали бы настоящим подарком, а именно подарком, который не налагал никаких обязательств на получателя.
Ранние западные торговцы и миссионеры, часто видевшие в аборигенах инфантильных примитивов, иногда называли их дань «даром» (“gift”), а торговые сделки «обменом дарами» (“gift exchange”)13, словно те больше походили на обмены подарками на Рождество или на день рождения у западных детей, чем на договорные или налоговые обязательства взрослых. Отчасти это могло отражать предубеждение, а отчасти тот факт, что на Западе к тому времени обязательства обычно оформлялись письменно, чего у туземцев не было. Поэтому западные люди обычно переводили богатое разнообразие слов аборигенов для их институтов обмена, прав и обязанностей просто как «дар». Поселенцы из Франции XVII века в Америке жили рассеяно среди гораздо более многочисленных индейских племен и часто оказывались вынуждены платить им дань. Называть эти выплаты «дарами» было для них способом сохранить лицо перед другими европейцами, которые не сталкивались с такой необходимостью и считали подобное трусостью.
Мосс и современные антропологи, к сожалению, сохранили эту терминологию. Нецивилизованный человек по-прежнему уподобляется ребёнку, но теперь ребёнку невинному, существу с моральным превосходством, которое не опустится до наших низменных, хладнокровных экономических сделок. Однако на Западе, особенно в официальной терминологии наших законов, регулирующих сделки, «дар» относится к передаче, не налагающей никаких обязательств. Сталкиваясь с антропологическими описаниями «обмена дарами», следует помнить об этих оговорках — современные антропологи вовсе не имеют в виду безвозмездные или неформальные подарки, о которых мы обычно говорим в современном значении слова «дар». Они, скорее, указывают на любое из широкого разнообразия зачастую весьма сложных систем прав и обязательств, связанных с передачей благ. Единственными крупными транзакциями в доисторических культурах, похожими на наш современный дар (в том смысле, что они сами по себе не были широко признанным обязательством и не налагали обязательств на получателя), были забота родителей или материнской родни о своих детях и наследование14. (Исключением было то, что наследование титула на должность налагало на наследника обязанности, связанные с этим положением, наряду с его привилегиями).
Наследование некоторых семейных реликвий могло продолжаться сквозь несколько поколений безостановочно, но это не было замкнутым циклом передач коллекционных предметов. Семейные реликвии были ценны только в том случае, если их в конечном итоге использовали для чего-то другого. Они часто использовались в брачных сделках между кланами, которые уже могли образовывать замкнутые циклы коллекционирования предметов.
Семейная торговля
Ранним и важным примером небольшой замкнутой системы обмена, ставшей возможной благодаря коллекционным предметам, являются гораздо большие инвестиции, которые люди вкладывают в воспитание потомства по сравнению с нашими родственниками-приматами, и связанный с этим человеческий институт брака. Сочетая договорённости о долгосрочных партнерствах для спаривания и воспитания детей, заключаемые между кланами, с передачей благ, брак является универсальным для человечества институтом и, вероятно, восходит к самым первым Homo sapiens sapiens.
Инвестиции в потомство это долгосрочное и, по сути, разовое мероприятие — здесь нет места для повторяющихся взаимодействий. Расторжение брака с нерадивым отцом или неверной женой обычно означало для обманутой стороны потерю нескольких лет впустую — с точки зрения генетической приспособленности. Верность и приверженность воспитанию детей обеспечивались в первую очередь родственниками со стороны супруга/супруги (in-laws) — то есть кланом. Брак представлял собой договор между кланами, который обычно включал в себя как такие обещания верности и приверженности, так и передачу благ.
Вклад, который мужчина и женщина вносят в брак, редко бывает равным. Это было даже более истинно в ту эру, когда супруга выбирали в основном кланы и популяция, из которой лидеры кланов могли выбирать, была достаточно мала. Чаще всего, женщина оценивалась больше, и семья жениха платила клану невесты за выкуп. Достаточно редким по сравнением с этим было наличие приданого, платы клана невесты новой паре. В большинстве своём это практиковалось высшим классом в моногамных, но сильно неравных обществах в средневековой Европе и Индии, и в конечном счете это было мотивировано большим, чем у дочерей, репродуктивным потенциалом сыновей в таких обществах. Так как литература была в основном написана о элитах, приданое часто играет роль в традиционных европейских историях. Это не отражает реальную частоту дарования приданого в разных человеческих культурах — это встречалось довольно редко.
Свадьбы между членами кланов могли сформировать замкнутый круг передачи коллекционных предметов. В самом деле, клан было достаточно обменяться партнерами, чтобы поддерживать замкнутый цикл, до тех пор пока невесты будут чередоваться. Если один клан имел больше коллекционных предметов, полученных из какого-то другого вида трансфера, он мог позволить большему числу своих сыновей жениться на лучших невестах (в моногамных обществах) или взять больше жён (в полигамных обществах). В цикле, который включает только свадьбы, примитивные деньги служили заменой нужды в памяти и доверии между кланами на длительном периоде задержки между несбалансированной передачей репродуктивных ресурсов.
Как наследство, судебное дело и дань, брак требует тройное совпадение событий, что в этом случае означает свадьбу, предложение и спрос. Без передаваемого и прочного средства сбережения нынешняя способность клана жениха удовлетворять текущие потребности клана невесты в достаточной степени, чтобы компенсировать несоответствие ценностей между женихом и невестой, а также удовлетворять политические и романтические ограничения брака, вряд ли будет удовлетворена. Одним из решений является возложение на жениха или его клан постоянные обязательства по ведению службы клану невесты. Это имеет место быть в 15% известных культур[DW88]. В 67% культур клан жениха платил клану невесты существенное количество благ. Часть от этой цены невесты покрывалось в непосредственных расходниках, в растениях, которые должны быть собраны, и убитых для свадебного пира животных. В скотоводческих или сельскохозяйственных обществах большая часть цены невесты платилось скотом, самой долговечной форме богатства. Остальная часть и, как правило, самая ценная часть выкупа за невесту в культурах без домашнего скота выплачивается тем, что обычно является самыми ценными семейными реликвиями — самыми редкими, дорогими и долговечными подвесками, кольцами и так далее. Западная практика надевания женихом кольца на руку невесты, а также передачи женихом невесте других украшений — являлась существенным трансфером благ, и встречалась во многих культурах. Около 23 процентов культур, в основном современных, не имели существенного обмена благами. В 6% культур был взаимный обмен существенными благами между кланами жениха и невесты. И только в 2% культур клан невесты платил новой паре приданое.
К сожалению, некоторые передачи благ были далеки от альтруизма наследственного подарка или радостей брака. В случае с данью было как раз наоборот.
Трофеи войны
Смертность от насилия в сообществах шимпанзе и в культурах охотников-собирателей была значительно выше, чем в современных цивилизациях. Вероятно, это восходит по меньшей мере ко времени нашего общего предка с шимпанзе — сообщества шимпанзе тоже постоянно воюют.
Война включала, помимо всего прочего, убийство, нанесение увечий, пытки, похищения, изнасилования, а также требования дани в обмен на освобождение от такой участи. Когда два соседних племени были не на войне, одно из них обычно платило дань другому. Дань могла также служить средством скрепления союзов, обеспечивая эффект масштаба в ведении войны. В основном, это было формой эксплуатации более выгодной, чем дальнейшее насилие над проигравшими.
Победа в войне иногда сопровождалась немедленной выплатой от побеждённых победителям. Часто это принимало форму грабежа со стороны восторженных победителей, пока побеждённые отчаянно прятали свои коллекционные предметы. Гораздо чаще дань требовали на регулярной основе. В этом случае тройное совпадение потребностей могло быть и иногда было устранено за счёт продуманного графика выплат натурой, который сочетал способность побеждённого племени поставить товар или услугу со спросом на них у победителя. Однако даже при таком решении примитивные деньги могли предложить лучший способ — общее средство ценности, которое значительно упрощало условия выплаты — что было крайне важно в эпоху, когда условия договора нельзя было записать, а приходилось запоминать. В некоторых случаях, как с вампумом у Конфедерации Ирокезов, коллекционные предметы служили также примитивным мнемоническим средством, которое, хоть и не дословно, помогало воспроизвести условия договора. Для победителей коллекционные предметы предоставляли способ собирать дань ближе к оптимуму Лаффера (точке максимальных налоговых поступлений — прим. ред.). Для побеждённых коллекционные предметы, спрятанные в подземных тайниках, давали возможность “занижать отчётность”, заставляя победителей считать их менее богатыми и, следовательно, требовать меньше возможного. Тайники с коллекционными предметами также служили страховкой от чересчур усердных сборщиков дани. Значительная часть благ в примитивных обществах ускользала от внимания миссионеров и антропологов из-за своей крайне скрытной природы. Только археология может выявить существование этого скрытого богатства.
Сокрытие и прочие уловки представляли проблему, общую для сборщиков дани и современных налоговых инспекторов — как оценить объём богатства, доступного для изъятия. Определение ценности— сложная задача во многих видах сделок, но особенно острая при антагонистическом взыскании налогов или дани. Совершая этот весьма сложный и неочевидный выбор, а затем претворяя его в жизнь через серию запросов, проверок и мер по взысканию, сборщики дани эффективно оптимизировали свои доходы, даже если результаты казались плательщику дани довольно расточительными.
Представьте племя, собирающее дань с нескольких соседних племён, побеждённых им ранее в войне. Оно должно оценить, сколько может изъять у каждого племени. Ошибочные оценки приводят к тому, что богатство одних племен занижается, а с других взимается дань, основанная на оценке богатства, которого у них фактически нет. Результат: пострадавшие племена склонны сокращаться. Племена, которые выигрывают от ошибочной оценки, платят меньше дани, чем можно было бы изъять. В обоих случаях победители получают меньше дохода, чем могли бы при более совершенных правилах сбора. Это применение кривой Лаффера к судьбе конкретных племён. Эта кривая, применённая к подоходным налогам гениальным экономистом Артуром Лаффером, показывает, что по мере роста ставки налога сумма доходов увеличивается, но всё медленнее, чем растёт ставка, из-за усиления избегания, уклонения от ухода налогов и, главное, снижения мотивации к деятельности, облагаемой налогом. При определённой ставке из-за этих факторов налоговые доходы достигают оптимума. Превышение ставки налога сверх оптимума Лаффера приводит к снижению, а не росту доходов государства. Парадоксально, но кривую Лаффера использовали сторонники снижения налогов, хотя это теория оптимума сбора налогов для доходов государства, а не теория оптимума для общественного благосостояния или удовлетворения индивидуальных предпочтений.
В более широком масштабе, кривая Лаффера может быть самым важным экономическим законом в политической истории. Чарльз Адамс[A90] использовал её для объяснения восхода и падения империй. Самые успешные государства были неявно ведомы своими собственными стимулами — их краткосрочным желанием дохода и их долгосрочным успехом по сравнению с другими государствами — для оптимизации своих доходов согласно кривой Лаффера. Государства, которые перегружали своих налогоплательщиков, такие как Советский Союз или поздняя Римская Империя, закончили своё существование на свалке истории, в то время как государства, собиравшие меньше оптимума, часто бывали захвачены своими более обеспеченными соседями. Демократические государства могли поддерживать высокие налоговые поступления более мирными средствами, чем грабёж недофинансированных государств. Они являются первыми государствами в истории с такими высокими налоговыми поступлениями по сравнению с внешними угрозами, что могут позволить себе такую роскошь, как трату большой части их денег на невоенные расходы. Их налоговые режимы делались ближе к оптимуму по Лафферу, чем большинство типов государств до них. (С другой стороны, эта роскошь может быть обеспечена эффективностью ядерного оружия в сдерживании нападения, а не возросшими стимулами демократий к оптимизации сбора налогов). Когда мы применяем кривую Лаффера для изучения относительного влияния условий договорной дани на различные племена, мы приходим к выводу, что желание оптимизировать доходы заставляет победителей хотеть точно измерить доходы и богатство побеждённых. Измерение ценности очень важно для определения стимулов тех, кто платит дань избегать и уклоняться от дани через сокрытие богатства, борьбу или бегство. Со своей стороны, обложенные данью могут обманывать и часто так делают с помощью, например, закапывания коллекционных предметов в тайниках. Сбор дани включает в себя игру по измерению с несовпадением стимулов.
С коллекционными предметами можно требовать дань в стратегически оптимальное время, а не когда она может быть предложена данником или тогда, когда будет востребована победителем. Победители могут выбирать, когда в будущем они потребят блага, а не потреблять их сразу после получения. Немного позже, на заре истории, в 700 г. до н.э., хотя торговля была широко распространена, деньги до сих пор принимали форму коллекционных предметов — сделанных из драгоценных металлов, но в своих базовых характеристиках, таких как отсутствия форм единой ценности, были схожи с большинством прото-денег, использовавшихся с рассвета Homo sapiens sapiens. Ситуацию изменила грекоговорящая культура в Анатолии (современная Турция), лидийцы. Конкретно, короли Лидии были первыми эмитентами монет в археологических и исторических записях.
С того дня и по сей день, основными эмитентами монет являются государственные монетные дворы с самопровозглашенной монополией, а не частные монетные дворы. Почему в чеканке монет не доминировали частные интересы, такие как частные банкиры, которые существовали в то время в этих полурыночных экономиках? Главное объяснение государственному доминированию в чеканке монет является то, что только государство могло обеспечить меры, направленные против фальшивомонетчиков. Однако, они могли обеспечивать такие меры защиты и для конкурирующих частных монетных дворов, так же, как они защищают торговые знаки сегодня и в то время.
Было куда легче оценить стоимость монеты по сравнению с коллекционным предметом — особенно при низкой стоимости транзакций. Куда больше сделок могло быть совершено с монетами нежели бартером; действительно, многие виды малостоящих транзакций становятся возможными впервые, когда маленькие выгоды от торговли стали покрывать транзакционные издержки. Монеты стали деньгами с высокой скоростью обращения, способствующими большо́му числу сделок с низкой стоимостью.
Учитывая, что мы увидели о плюсах прото-денег для выплаты дани или для собирания налогов, а также критический характер проблемы измерения ценности в принуждении к таким платежам, не удивительно, что сборщики налогов, особенно короли Лидии, были основными эмитентами монет. Король, получающий свой доход из собирания налогов, заинтересован в более точном измерении ценности богатства, которым располагали и обменивались его подданные. То, что обмен тоже выигрывал от более дешёвой оценки торговцами средств обмена, создавая нечто похожее на эффективные рынки, и позволяя индивидам впервые входить на рынок в бо́льших масштабах, было для короля случайным побочным эффектом. Большее богатство, протекающее сквозь рынки, стало можно облагать налогом, что подняло доходы короля даже за пределы нормального эффекта кривой Лаффера, уменьшающего неточность в измерениях между данными ему налоговыми источниками.
Комбинация более эффективного сбора налогов с более эффективными рынками означала огромное повышение валовых доходов от налогов. Эти сборщики налогов почти буквально откопали золотую жилу, и богатства лидийских королей: Мидаса, Креза и Гигеса известны и по сей день.
Несколько столетий спустя, греческий царь Александр Македонский завоевал Египет, Персию и немалую часть Индии, финансируя своё впечатляющее завоевание разграблением египетских и персидских храмов, заполненных собраниями маломобильных коллекционных предметов, и переплавляя последние в высокомобильные монеты. Вслед за ним появились эффективные и всеохватывающие рыночные экономики, а также более эффективный сбор налогов.
Сами по себе платежи дани не создавали замкнутый цикл коллекционных предметов. Они были ценными, только если могли быть использованы победителями для чего-то ещё, вроде свадьбы, торговли или залога. Однако, победители могли заставить побеждённых заниматься производством (товаров/работ — прим. ред.), чтобы получать за это коллекционные ценности, даже если этого было не в добровольных интересах побеждённых.
Споры и средства правовой защиты
Древние охотники-собиратели не имели нашего современного деликтного (tort law — прим. ред.) и криминального права, но они имели аналог средств урегулирования споров, часто судимые лидером клана или племени, либо голосованием, они охватывали то, что современное право называет преступлениями и деликтами (tort). Урегулирование споров через наказания и выплаты, санкционированные кланами спорящих сторон, заменяло циклы войн ради мести или кровной мести. Большинство премодерновых культур, начиная от Ирокезов из Америки до дохристианских германских племён, считали, что выплата была лучше, чем наказание. Цены (например германские “вергельд”15 и “кровавые деньги” ирокезов) назначались за все дела, за которые грозили судебные тяжбы, начиная от мелкого воровства и заканчивая изнасилованием или убийством. Там, где деньги были в доступности, выплаты были в виде денег. Скот использовался в скотоводческих культурах. В остальном, выплата коллекционными предметами была самой распространённой мерой.
Выплата в качестве возмещения ущерба в судебном деле или аналогичной жалобе вела к той же проблеме тройного совпадения события, предложения и спроса, как и в случае с наследством, свадьбой и данью. Судебное решение в деле должно было совпасть с возможностью проигравшей стороны возместить нанесённый ущерб, а также с возможностью и желанием истца получить с этого выгоду. Если мера правовой защиты была расходным материалом, которой истец уже имел в избытке, то мера все равно бы служила как наказание, но вряд ли удовлетворила ответчика — и, таким образом, не остановила бы цикл насилия. Следовательно, мы снова говорим о ценности, добавленной коллекционными предметами — в данном случае, в том, что они создают возможность для мер правовой защиты решать споры или прекращать циклы мести.
Средства правовой защиты в спорах не формируют замкнутый цикл, если выплаты полностью ликвидировали вендетту (кровную месть). Однако, если выплаты не полностью ослабили вендетту, то выплаты могли сформировать цикл, следующий за циклом мести. По этой причине возможно, что институт достиг равновесия, когда сократил, но не устранил циклы мести, вплоть до появления более плотно связанных торговых сетей.
Атрибуты коллекционных предметов
Поскольку люди эволюционировали в маленькие, в значительной степени самодостаточные и взаимно антагонистические племена, использование коллекционных предметов, чтобы снизить необходимость отслеживания одолжений и чтобы сделать возможными остальные человеческие институты, которые мы исследовали, было куда более важным, чем масштаб проблем бартера большую часть существования нашего вида16. Действительно, коллекционные предметы дают фундаментальные улучшения в работе взаимного альтруизма, позволяя людям кооперировать такими способами, которые недоступны другим видам. Для них, взаимный альтруизм сильно ограничен их ненадёжной памятью. Некоторые другие виды имеют бо́льшие мозги, строят себе дома или создают и используют инструменты. Никакие другие виды не выработали такого улучшения в работе взаимного альтруизма. Факты указывают на то, что такое улучшение созрело к 40 000 л.н.
Менгер называл эти первые деньги “промежуточным товаром” — то, что в этом исследовании называется коллекционным предметом. Артефакт, использовавшийся для других вещей, таких как резка, мог использоваться как коллекционный предмет. Однако, как только институты, включающие в себя передачу благ, становятся полезными, коллекционные предметы будут производиться просто из-за их коллекционных свойств. Что это за свойства? Чтобы конкретный товар был выбран в качестве коллекционного предмета по сравнению с другими, менее ценными коллекционными предметами, он должен будет обладать как минимум следующими свойствами:
Более защищённый от случайной потери или воровства. На протяжении большей части истории это означало возможность носить его на себе и легко спрятать.
Сложнее подделать его стоимость. Важное подмножество таких товаров это товары, которые являются неподделываемо дорогостоящими и, следовательно, считаются ценными по причинам, описанным ниже.
Цена была более точно определена посредством простых наблюдений или измерений. Эти наблюдения имели бы более надежную достоверность, но при этом стоили меньше.
Люди по всему миру сильно заинтересованы в том, чтобы собирать предметы, которые лучше удовлетворяют этим свойствам. Часть этой мотивации иногда включает в себя генетически эволюционировавшие инстинкты. Такие предметы коллекционируются за истинное удовольствие их собирать (не по каким-либо особенно хорошим, явным и непосредственным причинам), и такое удовольствие почти универсально среди всех человеческих культур. Один из непосредственных мотивов — это украшение. Согласно доктору Мэри С. Стинер (Dr. Mary C. Stiner), археологу из университета Аризоны, «Орнаментация (ornamentation) универсальна среди всех современных людей-собирателей»[W02]. Для эволюционного психолога такое поведение, которое имеет окончательное объяснение в условиях естественного отбора, но не имеет непосредственного обоснования, кроме удовольствия, является главным кандидатом на роль генетически эволюционировавшего удовольствия, которое мотивирует поведение. Таков, если рассуждения в этом эссе верны, человеческий инстинкт коллекционировать редкие предметы, искусство и особенно ювелирные изделия.
Пункт (2) требует дальнейшего объяснения. Во-первых, производство товара только потому, что он дорогой, кажется довольно расточительным. Тем не менее, этот дорогой неподделываемый товар постоянно увеличивает свою ценность, делая возможными выгодные передачи благ. Всё бо́льшая часть затрат окупается каждый раз, когда транзакция становится возможной или становится дешевле. Стоимость, первоначально являющаяся пустой тратой времени, амортизируется в течении многих транзакций. Денежная стоимость металлов базируется на этом принципе. Это также относится к коллекционным предметам, которые ценятся тем выше, чем более они редки и чем меньше эта редкость подделывается. Тоже относится к ситуации, когда доказуемо квалифицированный или уникальный человеческий труд добавляются к товару, как в случае с искусством.
Мы никогда не открывали или не делали товара, который действительно хорошо соответствовал бы всем трём критериям. Искусство и коллекционные предметы (в том смысле, в котором они используются в современной культуре, а не в том техническом смысле, в котором мы использовали его в статье) оптимизируют пункт (2), но не пункты (1) и (3). Обыкновенные бусины удовлетворяют первому пункту, но не второму и третьему. Ювелирные изделия, сначала делавшиеся из самых красивых и менее распространённых ракушек, но со временем в большинстве культур из драгоценных металлов, подошли ближе всех к соответствию этим трём пунктам. Это не совпадение, что ювелирные изделия из драгоценных металлов обычно имели тонкую форму цепочек и колец, позволяя недорого опробовать (проверить их качество — прим. ред.) их в одном из выбранных мест. Монеты были дальнейшим улучшением — замена проб малыми стандартными весами и товарными знаками значительно снизила затраты на мелкие сделки с использованием драгоценных металлов. Собственно деньги были ещё одним шагом в эволюции коллекционных предметов.
Такой вид мобильного искусства (mobile art), который тоже делали люди палеолита (маленькие фигурки и тому подобное), тоже подходит под все эти понятия. Действительно, люди палеолита делали очень мало предметов, которые не были бы либо утилитарными, либо не обладали бы характеристиками (1)–(3).
Есть много загадочных примеров бесполезных или хотя бы неиспользованных кремней у homo sapiens. Мы упоминали неиспользованные кремнии народа Кловиса. Канлиф[C94] (Barry Cunliffe) обсуждает европейскую находку эпохи мезолита с сотнями кремней, тщательно обработанных, но которые, как показывает анализ микрофотографий (micrograph analysis), никогда не использовались для резки.
Кремнии скорее всего были первыми коллекционными предметами, предшествовавшие коллекционным предметам специального назначения, таким как ювелирные изделия. В самом деле, первые кремниевые коллекционные предметы были сделаны из-за их пользы в резке. Их добавленная ценность как средства передачи благ была случайным побочным эффектом, который дал возможность институтам, описанным в этой статье, процветать. Эти институты, в свою очередь, мотивировали производить коллекционные предметы специального назначения, сначала кремнии, которые не имели конкретной пользы как режущие инструменты, потом широкое разнообразие других коллекционных предметов, которые были созданы Homo sapiens sapiens.
Во время неолита, во многих частях Ближнего Востока (Middle East) и Европы, некоторые виды ювелирных изделий стали более стандартизированными — до такой степени, где стандартизированные размеры и возможность пробирования чаще стали ценится выше красоты. В коммерческих районах количество таких ювелирных изделий значительно превышало количество традиционных украшений в кладах (hoards). Этот промежуточный шаг между ювелирными изделиями и монетами, когда некоторые коллекционные предметы всё больше и больше принимали взаимозаменяемую форму. Около 700 лет до н.э., лидийские короли стали выпускать монеты, как это описано выше. Неподдающаяся подделке дороговизна стандартных весов драгоценных металлов теперь может быть «проверена» на рынке, наёмными работниками или сборщиками налогов с помощью товарного знака (клейма), то есть с помощью доверия к бренду монетного двора, вместо того чтобы рубить витую проволоку в случайно выбранном месте.
Это не случайность, что свойства коллекционных предметов совпадают со свойствами драгоценных металлов, монет и резервных товаров, которые обеспечивали большинство нефиатных валют. Собственно деньги реализовали эти свойства в более чистой форме, нежели коллекционные предметы, которые использовались на протяжении почти всей предыдущей истории человечества.
Новинкой 20 века был выпуск фиатных денег государствами (“фиатные” означает, что они не подкреплены никаким резервным товаром по типу золота или серебра, как это было несколько предыдущих веков). Несмотря на то, что в целом фиатные валюты отлично подходят в качестве средства обмена, они оказались очень плохими средствами сбережения. Инфляция уничтожила много накопленных сбережений, «заначек на чёрный день» (“nest egg”). Это не случайность, что рынки редких предметов и уникального искусства — обычно разделяющие атрибуты коллекционных предметов, описанных выше — пережили ренессанс во время последнего столетия. Один из наших самых высокотехнологичных маркетплейсов, eBay, построен вокруг этих объектов с исконными экономическими качествами. Рынок коллекционных предметов больше, чем когда-либо, даже если доля нашего богатства, вложенного в них, меньше, чем когда они имели решающее значение для эволюционного успеха. Коллекционные предметы удовлетворяют наши инстинктивные побуждения и остаются полезными в своей древней роли надёжного средства сбережения.
Заключение
Многие виды передачи благ — односторонние или взаимные, добровольные или принудительные — сталкиваются с транзакционными издержками. В добровольных сделках обе стороны выигрывают; реально бесплатный подарок это обычно акт родственного альтруизма. Эти транзакции создают цену для одной или двух сторон также, как и физический акт создания чего-либо. Дань даёт выгоду победителю, и решение о возмещение ущерба может предотвратить дальнейшее насилие, а также принести пользу жертве. Наследование сделало людей первыми животными, которые могут передать благу следующему поколению. Наследство может, в свою очередь, быть использовано как дополнительное обеспечение или как плата за какие-то товары, за еду, чтобы предотвратить голодную смерть, или чтобы заплатить за выкуп невесты. Достаточно ли низкие затраты проведения этих транзакций — транзакционные издержки — чтобы игра стоила свеч, это уже другой вопрос. Коллекционные предметы сыграли важную роль в том, чтобы впервые сделать эти типы транзакций возможными.
Коллекционные предметы дополнили наши крупные мозги и язык в качестве решения дилеммы заключенного, которая не позволяет почти всем животным сотрудничать с отсроченной взаимностью с не родственниками. Репутационные убеждения могут пострадать от двух основных типов ошибок — ошибка в том, какой человек что сделал, и в оценке стоимости или ущерба от этого действия. Внутри кланов (малых локальных родственных групп или расширенных семей, образующих часть племени) наши большие мозги позволяли сводить эти ошибки к минимуму. В результате общественная репутация и принудительные санкции стали основным механизмом обеспечения отсроченной взаимности, вытеснив ограниченную мотивацию, которую давала лишь способность контрагента к сотрудничеству или обману в будущем. Как у homo sapiens neanderthalis, так и у homo sapiens sapiens, обладавших одинаково большим мозгом, весьма вероятно, что каждый член локального клана отслеживал все оказанные услуги со стороны любого другого члена его клана. Использование ценных артефактов для торговли внутри малой локальной родственной группы, возможно, было минимальным. Между кланами в рамках одного племени применялись и отслеживание услуг, и коллекционные предметы. Между племенами же коллекционные предметы полностью заменяли репутацию как механизм обеспечения взаимности, хотя насилие по-прежнему играло ключевую роль в принуждении к соблюдению прав, так и в создании высоких транзакционных издержек, препятствующих большинству видов торговли.
Чтобы быть полезным в качестве универсального средства сбережения и в качестве средства его передачи, коллекционный предмет должен был быть интегрирован по меньшей мере в один социальный институт с замкнутым циклом, чтобы это позволяло распределять затраты на поиск и/или изготовление такого объекта между множеством транзакций. Более того, ценным артефактом был не просто любой красивый декоративный предмет. Он должен был обладать определенными функциональными свойствами, такими как безопасность ношения на себе, компактность для сокрытия или захоронения, неподделываемая дороговизна в изготовлении (costliness). Эта дороговизна должна была быть верифицируема получателем трансферта — с использованием многих навыков, которые коллекционеры применяют для оценки коллекционных предметов и сегодня.
Теории, представленные в этом эссе, могут быть протестированы с помощью поиска этих характеристик (или их отсутствия) в «ценностях», которыми часто обмениваются в этих культурах, изучая экономические выгоды от циклов, через которые движутся эти ценности, и наблюдая за предпочтениями в отношении предметов с этими характеристиками в самых разных культурах (включая современные).
С нашей беспрецедентной технологией кооперации, люди стали самым грозным хищником, какого когда-либо видел свет. Люди адаптировались к переменам климата, пока десятки видов их крупной стадной добычи были доведены до вымирания с помощью охоты и изменения климата в Америке, Европе и Азии. Сегодня большинство крупных животных на плане боятся снарядов — это адаптация только к одному виду хищников[R97]. Культуры, основанные на собирательстве, нежели на охоте, тоже оказались в значительном выигрыше. Последовал взрыв популяции — Homo sapiens sapiens были способны заселить больше частей планеты и с плотностью в десять раз превышающую ту, что была у Homo sapiens neanderthalensis[C94], несмотря на более слабые кости и отсутствие увеличения размера мозга. Значительная часть этого роста может быть отнесена к социальным институтам, ставшим возможным благодаря эффективной передаче благ и языку — торговля, свадьба, наследование, дань, залог и возможность оценивать ущерб, чтобы останавливать циклы мести.
Примитивные деньги не были деньгами, как мы их знаем. Они отвечали за несколько функций, которые современные деньги воплощают в себе, но по форме они были украшениями, ювелирными изделиями или другими коллекционными предметами. Применение их настолько древнее, что желание исследовать, собирать, производить, выставлять, оценивать, бережно хранить и торговать коллекционными предметами является человеческой универсалией — в некоторой степени инстинктом. Это совокупность человеческих стремлений можно было бы назвать инстинктом коллекционирования. Поиск сырья, такого как ракушки и зубы, а также изготовление коллекционных предметов занимали значительную часть времени многих древних людей, так же, как многие современные люди тратят на эти занятия значительные ресурсы как на хобби. Для наших древних предков результатом стали первые надежные формы воплощённой ценности, сильно отличающиеся от конкретной полезности — и предшественники сегодняшних денег.
Список литературы
[A90] Adams, Charles, For Good and Evil: The Impact of Taxes on Civilization.
[A98] Tim Appenzeller, “Art: Evolution or Revolution?”, Science 282 (Nov 20, 1998), p. 1452. Также смотри главную страницу Стэнли Эмброуза (Stanley Ambrose). Её копия от 2002 года доступна в Web Archive.
[B04] The Blombos Cave Project. Копия сохранилась в Web Archive.
[C94] Cunliffe, Barry, ed., The Oxford Illustrated History of Prehistoric Europe, Oxford University Press 1994.
[D89] Dawkins, Richard, The Selfish Gene, Oxford University Press 1989.
[D94] Davies, Glyn, A History of Money, From Ancient Times to the Present Day, University of Wales Press 1994.
[DW88] Daly, Martin and Wilson, Margo, Homicide, New York: Aldine (1998).
[G95] Gilead, I. 1995. “The Foragers of the Upper Paleolithic Period,” in Archaeology and Society in the Holy Land. Ed. by T. E. Levy. New York, Facts on File.
[G01] [ref: http://www-geology.ucdavis.edu/~GEL115/115CH1.html]. Копия доступна через Web Archive.
[Gr01] Graeber, David, Towards an Anthropological Theory of Value, Palgrave 2001.
[I98] Ifrah, Georges, The Universal History of Numbers, John Wiley & Sons 1998, pg. 73.
[K99] Kohn, M. and Mithen, S. “Handaxes: Products of sexual selection?”, Antiquity, 73, 518-526.
[L94] Landa, Janet, Trust, Ethnicity, and Identity: Beyond the New Institutional Economics of Ethnic Trading Networks, Contract Law, and Gift-Exchange, The University of Michigan Press, second edition, 1998.
В данной работе приводится оригинал диаграммы №5 «круг Кула»:
[M1892] Menger, Carl, “On the Origins of Money” Economic Journal, volume 2,(1892) p. 239-55. translated by C.A. Foley, at http://www.socsci.mcmaster.ca/~econ/ugcm/3ll3/menger/money.txt.
[M50] Mauss, Marcel, The Gift, 1950, English translation by W.D. Halls, W.W. Norton 1990.
[M93] (Morse 1993) via http://www.wac.uct.ac.za/wac4/symposia/papers/s095wht1.pdf. Копия в Интернете не сохранилась, но в формате .pdf приложена ниже.
[R96] Riddley, Matt, The Origins of Virtue, Viking 1996.
[T01] Taylor, Alan, American Colonies – The Settling of North America, Penguin 2001.
[P89] Plattner, Stuart, Economic Anthropology, Stanford University Press 1989.
[W77] Wiessner, P. 1977. Hxaro: a regional system at reciprocity for reducing risk among the !Kung San. Unpublished PhD thesis: University of Michigan.
[W82] Wiessner, P. 1982. Risk, reciprocity and social influences on !Kung San economies. In: Leacock, H. R. & Lee, R.B. (eds) Politics and history in band societies: 61-84. London: Cambridge University Press.
[W95] White, Randall, “Ivory Personal Ornaments of Aurignacian Age: Technological, Social and Symbolic Perspectives”, Institute For Ice Age Studies, http://www.insticeagestudies.com/library/Ivory/Ivorypersonal.html. Копия доступна в Web Archive.
[W97] White, Randall, “From Materials To Meaning”, Institute For Ice Age Studies, копия сохранилась Web Archive.
В открытом доступе не было найдено этой статьи в .pdf или ином формате. В Google Scholar она числится вот так:
White, Randall. "Substantial acts: from materials to meaning in Upper Paleolithic representation." Beyond Art: Upper Paleolithic Symbolism. California Academy of Sciences, 1997. 93-121.
Книгу “Beyond Art: Pleistocene Image and Symbol” (именно под этим названием, а не под “Beyond Art: Upper Paleolithic Symbolism” она вышла в печать) можно купить на Amazon или посмотреть в Internet Archive.
[W98] Winterhalder, Bruce, “Intra-Group Resource Transfers: Comparative Evidence, Models, and Implications for Human Evolution”, http://www.unc.edu/depts/ecology/winterweb/intra_group.html. Копия доступна в Web Archive.
[W02] Wilford, John, “Debate is Fueled on When Humans Became Human”, New York Times, February 26th, 2002.
Благодарности
Я благодарю Джерома Баркова (Jerome Barkow), Эндрю Одлизко (Andrew Odlyzko), Брюса Смита (Bruce Smith17), К. Эрика Дрекслера (K. Eric Drexler), Маркуса Крумменакера (Markus Krummenacker), Марка Уайли (Mark Wiley), Норма Харди (Norm Hardy) и других за их проницательные комментарии.
Капсулу времени со всеми вышеперечисленными .pdf можно скачать ниже, переименовав скачанный файл в .zip, либо по ссылке в телеграм канале.
В современном американском английском языке “clams” является таким же сленговым названием денег, как и “dough”, “bread”, “cheddar”, хоть и гораздо реже употребляемым.
Неясно, о каких «ложных» (искусственных, поддельных) топорах (в оригинале “faux axes”) говорит Сабо. Скорее всего, речь про лопатообразные деньги (“spade money”) в древнем Китае.
см. сноску 2.
см. сноску 4.
Эпицикл был понятием, используемом в гелиоцентричной модели мира для того, чтобы эта изначально неправильная модель могла хоть как-то описывать реальность. Автор имеет в виду, что по аналогии с этой ситуацией, сексуальный и родственный отбор являлись вспомогательными, усложняющими теоретическими надстройками в изначально неверной теории (то есть своеобразными «эпициклами»), где объектами отбора бы люди по отдельности, а не группы людей. Когда Смит опубликовал свою теорию, и тем самым произвёл переворот, сравнимый с Коперниковским, сексуальный и родственный отбор стали органичной частью новой теории, а не неким «костылём» в теперь устаревшей теории.
В оригинале “sucker”, т.е. «лоха» или «простака».
Выделено жирным — прим. ред.
Автор отсылает к английской идиоме “scratch my back and I'll scratch yours”.
Сабо не приложил никакой картинки к данному абзацу.
«Обмен подарков» (“gift exchange”) является основой экономической идеологии у левых анархо-коммунистов в виде идеи «экономики дарения». Именно поэтому Сабо атакует здесь эту позицию.
Выделено жирным — ред.
Выделено жирным — ред.
Вероятно, указан не тот Bruce Smith, так как людей с таким именем очень много. Был указан именно археолог из-за сходства тем.